Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный,
Здорова ль ваша вся родня?
Позвольте:
может быть, угодно
Теперь узнать вам от меня,
Что значит именно родные.
Родные люди вот какие:
Мы их обязаны ласкать,
Любить, душевно уважать
И, по обычаю народа,
О Рождестве их навещать
Или по почте поздравлять,
Чтоб остальное время года
Не думали о нас они…
Итак, дай Бог им долги дни!
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель;
Не в первый раз он тут явил
Души прямое благородство,
Хотя людей недоброхотство
В нем не щадило ничего:
Враги его, друзья его
(
Что,
может быть, одно и то же)
Его честили так и сяк.
Врагов имеет в мире всяк,
Но от друзей спаси нас, Боже!
Уж эти мне друзья, друзья!
Об них недаром вспомнил я.
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает
быть и тонким критиком) заметил нам,
что сие исключение,
может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме, становится слишком неожиданным и необъясненным.
Нет: рано чувства в нем остыли;
Ему наскучил света шум;
Красавицы не долго
былиПредмет его привычных дум;
Измены утомить успели;
Друзья и дружба надоели,
Затем,
что не всегда же
могBeef-steaks и страсбургский пирог
Шампанской обливать бутылкой
И сыпать острые слова,
Когда болела голова;
И хоть он
был повеса пылкой,
Но разлюбил он наконец
И брань, и саблю, и свинец.
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я. И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?
Ужели жребий вам такой
Назначен строгою судьбой?
Когда б он знал, какая рана
Моей Татьяны сердце жгла!
Когда бы ведала Татьяна,
Когда бы знать она
могла,
Что завтра Ленский и Евгений
Заспорят о могильной сени;
Ах,
может быть, ее любовь
Друзей соединила б вновь!
Но этой страсти и случайно
Еще никто не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно;
Одна бы няня знать
могла,
Да недогадлива
была.
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный взгляд,
Я
мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б, это
было смело,
Описывать мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше
могИноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так
что девушка бросилась в слезы, рыдала и не
могла понять ни одного слова; швейцару дан
был строжайший приказ не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова.
Чичиков согласился с этим совершенно, прибавивши,
что ничего не
может быть приятнее, как жить в уединенье, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…
Ибо к чести героя нашего нужно сказать,
что сердце у него
было сострадательно и он не
мог никак удержаться, чтобы не подать бедному человеку медного гроша.
Может быть, это происходит оттого,
что мы вдруг удовлетворяемся в самом начале и уже почитаем,
что все сделано.
Эти «скромности» скрывали напереди и сзади то,
что уже не
могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать,
что там-то именно и
была самая погибель.
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не говоря ни слова, а Чичиков все еще не
мог начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того,
что было в его комнате.
Какое нам дело до того,
что,
может быть, всякий час ему дорог и терпят оттого дела его!
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое
было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит,
что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы
могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
Впрочем, как читатель
может смекнуть и сам, Чичикову не тяжело
было в этом сознаться, тем более
что вряд ли у него
был когда-либо какой дядя.
Между тем псы заливались всеми возможными голосами: один, забросивши вверх голову, выводил так протяжно и с таким старанием, как будто за это получал бог знает какое жалованье; другой отхватывал наскоро, как пономарь; промеж них звенел, как почтовый звонок, неугомонный дискант, вероятно молодого щенка, и все это, наконец, повершал бас,
может быть, старик, наделенный дюжею собачьей натурой, потому
что хрипел, как хрипит певческий контрабас, когда концерт в полном разливе: тенора поднимаются на цыпочки от сильного желания вывести высокую ноту, и все,
что ни
есть, порывается кверху, закидывая голову, а он один, засунувши небритый подбородок в галстук, присев и опустившись почти до земли, пропускает оттуда свою ноту, от которой трясутся и дребезжат стекла.
Читатель,
может быть, изумляется,
что Чичиков доселе не заикнулся по части известных душ.
Что думал он в то время, когда молчал, —
может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», — Бог ведает, трудно знать,
что думает дворовый крепостной человек в то время, когда барин ему дает наставление.
И,
может быть, в сем же самом Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то,
что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес.
Решено
было еще сделать несколько расспросов тем, у которых
были куплены души, чтобы, по крайней мере, узнать,
что за покупки, и
что именно нужно разуметь под этими мертвыми душами, и не объяснил ли он кому, хоть,
может быть, невзначай, хоть вскользь как-нибудь настоящих своих намерений, и не сказал ли он кому-нибудь о том, кто он такой.
Прежде он не хотел вступать ни в какие сношения с ними, потому
что был не более как простой пешкой, стало
быть, немного получил бы; но теперь… теперь совсем другое дело: он
мог предложить какие угодно условия.
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться,
что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и,
может быть, готов
был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
На другой день до того объелись гости,
что Платонов уже не
мог ехать верхом; жеребец
был отправлен с конюхом Петуха. Они сели в коляску. Мордатый пес лениво пошел за коляской: он тоже объелся.
— Как же так вдруг решился?.. — начал
было говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть
было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь в первый раз, который,
может быть, и дрянь, и черт знает
что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел,
что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение в лице, так
что никак нельзя
было узнать, какого роду
был Чичиков.
Старушка вскоре после отъезда нашего героя в такое пришла беспокойство насчет могущего произойти со стороны его обмана,
что, не поспавши три ночи сряду, решилась ехать в город, несмотря на то
что лошади не
были подкованы, и там узнать наверно, почем ходят мертвые души и уж не промахнулась ли она, боже сохрани, продав их,
может быть, втридешева.
Первый тост
был выпит, как читатели,
может быть, и сами догадаются, за здоровье нового херсонского помещика, потом за благоденствие крестьян его и счастливое их переселение, потом за здоровье будущей жены его, красавицы,
что сорвало приятную улыбку с уст нашего героя.
— Да время-то
было… Да вот и колесо тоже, Павел Иванович, шину нужно
будет совсем перетянуть, потому
что теперь дорога ухабиста, шибень [Шибень — выбоины.] такой везде пошел… Да если позволите доложить: перед у брички совсем расшатался, так
что она,
может быть, и двух станций не сделает.
Иной,
может быть, и не так бы глубоко запустил руку, если бы не вопрос, который, неизвестно почему, приходит сам собою: а
что скажут дети?
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то,
что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые
могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так
что Чичиков, вместе с бумагами, получил даже и все теплое,
что нужно
было для покрытия бренного его тела.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли,
что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал,
что помогал и
что если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился
было, видя,
что солгал вовсе напрасно и
мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак уже не
мог придержать.
То и другое
было причиною,
что они не
могли выбраться из проселков раньше полудня.
Надворные советники,
может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те, бог весть,
может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо человеком на все,
что ни пресмыкается у ног его, или,
что еще хуже,
может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.
— Ты
можешь себе говорить,
что хочешь, а я тебе говорю,
что и десяти не
выпьешь.
И труды, и старания, и бессонные ночи вознаграждались ему изобильно, если дело наконец начинало перед ним объясняться, сокровенные причины обнаруживаться, и он чувствовал,
что может передать его все в немногих словах, отчетливо и ясно, так
что всякому
будет очевидно и понятно.
— Впрочем, Петр Петрович, — сказал гость, усмехнувшись, —
могу вас утешить тем,
что ничего не
ел за обедом: совсем нет аппетита.
Черты такого необыкновенного великодушия стали ему казаться невероятными, и он подумал про себя: «Ведь черт его знает,
может быть, он просто хвастун, как все эти мотишки; наврет, наврет, чтобы поговорить да напиться чаю, а потом и уедет!» А потому из предосторожности и вместе желая несколько поиспытать его, сказал он,
что недурно бы совершить купчую поскорее, потому что-де в человеке не уверен: сегодня жив, а завтра и бог весть.
И точно, не на
что было жаловаться: скорее железо
могло простудиться и кашлять,
чем этот на диво сформованный помещик.
За советы Чичиков благодарил, говоря,
что при случае не преминет ими воспользоваться, а от конвоя отказался решительно, говоря,
что он совершенно не нужен,
что купленные им крестьяне отменно смирного характера, чувствуют сами добровольное расположение к переселению и
что бунта ни в каком случае между ними
быть не
может.
Может быть, два-три человека извлекли себе настоящую пользу, да и то оттого,
может,
что и без того
были умны, а прочие ведь только и стараются узнать то,
что портит здоровье, да и выманивает деньги.
[Одно слово в рукописи не прочтено.]
что прикажете делать, не
могу быть взыскательным и строгим.
Ноздрев
был очень рассержен за то,
что потревожили его уединение; прежде всего он отправил квартального к черту, но, когда прочитал в записке городничего,
что может случиться пожива, потому
что на вечер ожидают какого-то новичка, смягчился в ту же минуту, запер комнату наскоро ключом, оделся как попало и отправился к ним.
Может быть, назовут его характером избитым, станут говорить,
что теперь нет уже Ноздрева.
— Это, однако ж, странно, — сказала во всех отношениях приятная дама, —
что бы такое
могли значить эти мертвые души? Я, признаюсь, тут ровно ничего не понимаю. Вот уже во второй раз я все слышу про эти мертвые души; а муж мой еще говорит,
что Ноздрев врет; что-нибудь, верно же,
есть.
— «Так, так, на это я согласен, это правда, никто не продаст хороших людей, и мужики Чичикова пьяницы, но нужно принять во внимание,
что вот тут-то и
есть мораль, тут-то и заключена мораль: они теперь негодяи, а, переселившись на новую землю, вдруг
могут сделаться отличными подданными.
Губернаторша произнесла несколько ласковым и лукавым голосом с приятным потряхиванием головы: «А, Павел Иванович, так вот как вы!..» В точности не
могу передать слов губернаторши, но
было сказано что-то исполненное большой любезности, в том духе, в котором изъясняются дамы и кавалеры в повестях наших светских писателей, охотников описывать гостиные и похвалиться знанием высшего тона, в духе того,
что «неужели овладели так вашим сердцем,
что в нем нет более ни места, ни самого тесного уголка для безжалостно позабытых вами».
Читатель,
может быть, уже догадался,
что гость
был не другой кто, как наш почтенный, давно нами оставленный Павел Иванович Чичиков.
— Ну, вот вам еще доказательство,
что она бледна, — продолжала приятная дама, — я помню, как теперь,
что я сижу возле Манилова и говорю ему: «Посмотрите, какая она бледная!» Право, нужно
быть до такой степени бестолковыми, как наши мужчины, чтобы восхищаться ею. А наш-то прелестник… Ах, как он мне показался противным! Вы не
можете себе представить, Анна Григорьевна, до какой степени он мне показался противным.
Как ни придумывал Манилов, как ему
быть и
что ему сделать, но ничего другого не
мог придумать, как только выпустить изо рта оставшийся дым очень тонкою струею.
Впрочем, зять вряд ли
мог быть человеком опасным, потому
что нагрузился, кажется, вдоволь и, сидя на стуле, ежеминутно клевался носом.